Неординарные преступники и преступления. Книга 1 - Алексей Ракитин
Крайне встревоженный тем, что лживая дамочка вводит в заблуждение правоохранительные органы, Бирд отправился в управление городской полиции и попросил о встрече с её начальником Исайей Лисом. При этом он вкратце объяснил цель визита и она, по-видимому, была сочтена достаточно важной, поскольку Лис принял Бирда без промедления.
Однако рассказ его явно не понравился начальнику полиции, и тот быстро потерял интерес к свидетелю. Выслушав Бирда с каменным лицом, Лис принялся расспрашивать его о том, что не имело никакого отношения к теме повествования. Главного полицейского интересовало мнение Бирда о внешности Китти Диттнер и её способности произвести на присяжных благоприятное впечатление.
И более ни-че-го!
Бирд был поражён таким отношением начальника полиции.
Надо сказать, что после 24 декабря отношение присяжных как будто бы стало явно клониться на сторону подсудимой. После того, как 28 декабря Клара Арбогаст, знакомая Уэлкома Боткина, дала показания в суде, члены жюри пожелали увидеть её почерк. Под их внимательными взорами женщина написала небольшой диктант, после чего исписанный листок передали присяжным. Это была, конечно же, полнейшая профанация, подобное рассматривание письменного текста «на коленке» неспособно было ничего доказать, но не подлежит сомнению, что жюри уже находилось под сильным впечатлением аргументов защиты. Присяжные согласились с тем, что почерк Арбогаст похож на тот, которым были выполнены записки в коробке с конфетами, и выразили недоумение, почему обвинение сосредоточилось на одной только Корделии Боткин и не рассмотрело возможность вины другой женщины.
А это было именно то, чего добивалась защита.
Очень удачным оказался ход защиты, связанный с обсуждением противоречий между судебно-химическими экспертизами, проведёнными в Калифорнии и Делавэре. Результаты первой были представлены в начале судебного процесса, и они не соответствовали результатам второй, поскольку при её проведении в конфетах был найден порошковый (мелкозернистый) мышьяк. Между тем при проведении экспертизы в Делавэре яд был обнаружен в виде комочков размером до 4 мм. Найт вызвал для дачи показаний доктора Вольфа — тот пыхтел, потел, отвечал длинно и не по существу и никакого вразумительного объяснения противоречивым результатам экспертиз не дал.
В какой-то момент в зале заседаний произошла очередная — далеко уже не первая — острая пикировка главного обвинителя и защитника. Прокурор Хосмер, чувствуя, что его оппонент явно набирает очки, внезапно вторгся в допрос свидетеля и буквально выкрикнул, чтобы Найт вернулся в своё кресло и прекратил затягивать процесс. В ответ адвокат рявкнул, что будет продолжать допрос столько, сколько посчитает необходимым, вплоть до самого лета (дословно: «I am going to have my say to the court, if it takes all summer.»). Прокурор не пропустил эту колкость мимо ушей и призвал адвоката вести себя во время слушания дела прилично, на что тот немедля отозвался ироничным комментарием: «Это вы должны вести дело достойно. Вот в чём прелесть судебного процесса!» (по протоколу заседания: Hosmer: «Why don’t you try this case decently?» Knight: «You try it decently. Thus the amenities of the trial!»)
«Дело защиты», то есть представление свидетелей, способных дать показания в интересах подсудимой, закончилось очень эффектным допросом родной сестры Корделии. В судебных документах она фигурирует как миссис Уилльям Робертс (mrs. William H. Roberts), имя её нам неизвестно, поскольку по имени к ней никто не обращался. Напомним, что обвинение считало, будто анонимное письмо с датой на штемпеле «18 июля» было написано и отправлено подсудимой. Корделия же Боткин доказывала, что 18 июля находилась более чем за четыре сотни километров от Сан-Франциско, что подтверждалось многочисленными свидетелями. Это очевидное противоречие прокуратура парировала следующим логическим построением: 18 июля — это дата попадания письма в пункт первичной сортировки, что и указано на штемпеле. Но после реформы 1897 года письма изымались из ящиков на каждый день, а через день, то есть предыдущая выемка имела место 16 июля. А это значит, что подсудимая могла в течение дня 17 июля приехать в Сан-Франциско из округа Гумбольдт, где отдыхала, опустить письмо в почтовый ящик и вернуться обратно.
Однако родная сестра Корделии взялась доказать, почему подобное было невозможно.
После дачи показаний миссис Робертс села в зале подле родной сестры. Художник запечатлел их в газетном скетче во время прений сторон.
По её словам, 16 августа они с Корделией собирались возвратиться в Сан-Франциско, однако узнали, что в городе Юрика будет выступать два вечера подряд Колумбийский оперный театр, специализировавшийся на водевильных постановках. Сёстры решили остаться в городе, дабы сходить на следующий день на представление, однако оказалось, что билетов в продаже нет — они были моментально раскуплены, едва только появились в кассе. По этой причине сёстры 17 августа провели в Юрике вместе. Они планировали возвратиться в Сан-Франциско на пароходе «Farallon», ибо поездка в поезде представлялась крайне утомительной [ехать надо было более шести часов по жаре], морская прогулка представлялась намного более комфортной. Однако все места на «Farallon′е» оказались забронированы под труппу всё того же Колумбийского оперного театра, поэтому 18 августа покинуть Юрику также не было никакой возможности. Сёстры провели вместе 16, 17 и 18 августа, и Корделия не имела ни малейшей возможности очутиться в эти дни в Сан-Франциско и опустить в почтовый ящик то самое анонимное письмо, авторство которого ей приписывала сторона обвинения.
Конечно, можно было бы сказать, что сестра выгораживает сестру, но миссис Робертс была очень убедительна, точна в мелочах и логична. Она в деталях восстановила события тех дней и очень хорошо объяснила как логику поведения Корделии, так и то, почему ей запомнились поступки и решения полугодовой давности. Во всех отношениях это была очень хорошая концовка «дела защиты».
Далее последовали прения сторон. Обвинение ожидаемо повторило прежние утверждения о последовательности действий, якобы осуществлённых подсудимой, и о двигавших ею мотивах. Все возражения защиты, прозвучавшие в ходе судебного процесса, оказались проигнорированы, обвинитель Хосмер не смягчил интонаций и не видоизменил начальную версию, словно бы в суде вообще не прозвучали доводы защиты. Его упорство — вернее, упёртость — до некоторой степени способствовала приданию аргументации защиты большей наглядности и убедительности.
Адвокат Джордж Найт в своей речи указал на совершеннейшую нелогичность
